Двадцать восьмого апреля писатель Алексей Иванов встретился в Гринвиче со своими читателями, чтобы обсудить свою последнюю книгу и услышать мнения о ней из первых уст. "Ёбург", сборник новелл о нашем городе и особом периоде в его развитии с конца 80-х до наших дней, увидел свет в начале апреля, и уже успел вызвать в обществе немало дискуссий, собрав весь спектр мнений, от восторженных до ругательных.
Кинозал в "Титаник Синема" 28 апреля набит битком, но сегодня здесь не показывают кино. На экране – обложка "Ёбурга" и суровое лицо Иванова с мужественной небритостью, взгляд решительно устремлён вдаль, на голове кепка, напоминающая как раз о той эпохе, о которой идёт речь под красно- чёрной обложкой. Перед экраном – сам Алексей. Без кепки, мягкий, улыбчивый и добродушный. Охотно отвечает на все вопросы, много шутит. Сложно представить, что этот человек – автор "крутого" "Ёбурга" и, так скажем, мрачноватых "Географа" и "Общаги". Зал интересуется не столько последней книгой, сколько самим писателем, его биографией и личной жизнью. Многие, как и я, видят его впервые.
- Как именно вы пишете? У вас есть определённый распорядок дня? Сколько времени уходит у вас на написание книги?
- Над этой книгой я работал чуть больше года. У меня нет такого, что я в 9 часов встал, в 10 часов -подвиг, как у барона Мюнгхаузена, в 11 часов я сел за работу. Я работаю по сюжету. Если я написал сюжет за два часа – прекрасно. Если за 12 – ну, жаль, ну что поделать. Если не успеваю, то остаюсь без выходных и без сна.
- Какая из вами написанных книг является вашей гордостью, любимой книгой? – застенчиво спрашивает девушка с задних рядов.
- Такой вопрос часто задают, и на него у всех писателей есть дежурный ответ, что любимая книга всегда последняя. Это всё равно, что многодетного отца спрашивать, какой из детей у него самый любимый. Неужели он скажет, что первый, третий и седьмой, потому что второй вот глуховат, а четвёртый двойку по поведению имеет. - Вас выгнали с факультета журналистики. Не из-за русского ли языка?
- По русскому языку я числился в очень хороших студентах. Меня выгнали за то, что я просто не пошёл сдавать вторую сессию. Дело в том, что на журфак я пошёл не случайно. Я ещё с детских лет хотел быть писателем. А что такое быть писателем? Видеть мир как текст. Видеть драматургию в жизни.
Знаете, вор всегда видит мир как чужой карман, дальнобойщик – как трассу. Писатель – как текст.Я рос в советское время, и писатели тогда выглядели как хорошие вежливые дяденьки, которые общались с другими такими же дяденьками, жили в домах творчества, ездили во всякие интересные поездки, то на БАМ, то в Антарктиду. Я тоже хотел жить такой жизнью. И после школы пошёл поступать на факультет, который был максимально близок к писательству. Перед этим я прочитал книжку Валентины Учёновой "Беседы о журналистике". Там чёрным по белому было написано, что если ты хочешь быть писателем – не ходи туда. Я решил, что я умнее. И пошёл. На курс из 70 человек самостоятельно поступило только двое. Остальные - по льготам и так далее. Я поступил сам, проучился полгода и понял, что госпожа Учёнова был права, и журналистика – не то, чего мне хотелось. - Было ли в Вашей творческой жизни такое, что Вы писали что-то и уничтожали это потом?
- У меня были потери двух видов: либо я терял по причине отсутствия царя в голове, и мне потом приходилось это переписывать. Я дважды терял рукопись "Географа", например. Получается, этот роман я написал трижды. Но я это делал не как Гоголь – кинул роман в печку и сжёг. А просто в одном месте у меня сумку спёрли – это же были девяностые. А в другом месте я просто сумку забыл. Работал сторожем, спал очень мало. Второй вид потерь был у меня в юности – с чего начинал, то попросту выбросил. Меня этому научил Виталий Иванович Бугров, редактор отдела фантастики журнала "Уральский следопыт". Я начинал с фантастики, ещё когда учился на журфаке, припёрся к нему.
Говорю: "здравствуйте, я хочу". Он говорит: "ну ладно, сиди, набирайся ума-разума, чё".Я сидел года полтора, чем мог, помогал. Больше мешал, конечно, но не гнали. Потом он начал меня дрессировать. Одну мою повесть решил напечатать Алма-атинский журнал. И не знаю, что у них там были за бюрократические закидоны, но у меня потребовали справку, что она не печаталась в "Уральском следопыте". Справку мне Виталий Иванович дал, и спрашивает: "а чё ты тут пишешь сидишь? Ну давай неси, буду читать". Он рукописи брал и просто не читал. Неделю, месяц, полгода ... А я сидел и ждал. Вспоминал, перечитывал и понимал, что написал ерунду. Приходил к нему и забирал ерунду. Так забрал штук шесть рукописей. И только седьмую упрямо не стал забирать. И её опубликовали. За это я ему страшно благодарен. - Написав "Ёбург", Вы почувствовали, что стали как-то богаче, интереснее?
- Безусловно, когда я узнавал всё о это, узнавал глубже, ярче, подробнее, чем тогда, когда в 90-х жил здесь, картинка становилась ярче, ощущение полноты жизни, полнокровности разрасталось, и это было очень приятное духовное отягощение.
Мне говорят, что я даже таких людей, как Чернецкий и Баков, преподнёс с иной стороны. Я насчёт «Ёбурга» думаю так: он написан в апологетическом дискурсе, то есть с изначальным уважением ко всем, про кого я рассказываю. Апологетика – это не огульное восхищение всем, что ты видишь справа и слева, а поиск рациональных оснований. Когда ты как автор пытаешься понять рациональное обоснование тех поступков, которые совершали твои герои, ты их автоматически начинаешь уважать. А когда это объясняешь читателю, то заставляешь и его уважать этих людей. Можно осуждать. Можно не понимать. Можно не любить. Но уважать нужно обязательно.
Сейчас основной тон повествования в литературе – усмешка, стёб, такая хипстерская поза… Это очень дешёвый способ самопрезентации, но он в культуре, тем не менее, основной. Я его не приемлю, и в книге старался не допускать.- Не было ли мысли о Перми такую же книгу написать, Вы же и пермяк отчасти? – с надеждой спрашивает пожилая женщина. - Ну нет, вы что, с Екатеринбургом по яркости ничто не сравнится. Мне уже последовало предложение сделать такую же книгу про другой город – не скажу про какой. Но я не работаю по заказам. Что по душе лежит, то и делаю.
Екатеринбург – это супер. Невозможно этому городу никаких аналогов найти.Из зала не прекращаясь сыплются комплименты писателю. "Вы и выглядите прекрасно", "и пишете лучше всех". Но кто-то пришёл подлить ложку дёгтя.
- Я пришёл сюда из отдела РУБОПа, отдел по борьбе с бандитизмом. – говорит тоном лектора, который готовится в долгому выступлению, эксцентричный мужчина в ковбойской шляпе с внушительной стопкой фотографий и книг в руках. - Все мои предки, прабабушки и прадедушки, проживали в этом городе… Я собрал всех представителей бандитизма… Всё началось с Горбачёва. А в книге написано, что бандитизм начался в 92 году. Открываю в вашей книге раздел про бандитизм, а там Чернецкий, Чернецкий, Чернецкий. Почему так искажена информация? - А вы читали мою книгу? – коварно улыбается Иванов. - Раздел про бандитизм читал.
- Что значит «раздел про бандитизм»? Прочтите новеллу «троглодиты», там, например, про 89-й год. – зал смеётся, а униженный ковбой возвращается на своё место.
- Знаете, вся эта криминальная история Екатеринбурга требует отдельной книги, - продолжает автор. - Потому что это история прекрасная, это история яростная. Как милиция боролась, как были организованы первые РУБОПы… Я только чуть-чуть по верхушкам прошёл. Пишите книги. Это будет бестселлер. - А вы когда-нибудь напишете книжку для детей, чтобы я почитала тоже? – раздаётся из зала тихий детский голос.
- Я буду стараться. Обещать не могу, но постараюсь.
- Если бы вам пришлось хорошего человека провести по Екатеринбургу, какой бы была эта экскурсия? – задают автору последний вопрос. - Смотря как этот город характеризовать. Если рассказывать про 90-е, то, разумеется, Плотинка, Широкая речка, улица Жукова, Октябрьская площадь, Уралмаш – все статусные объекты, где происходили батальные сцены. А если рассказывать о Екатеринбурге как об отдельном городе, то тут история более сложная. В 2002 году французское подразделение ЮНЕСКО включило Екатеринбург в список 12 идеальных городов мира. Идеальных не в том смысле, что лучше всех на свете, а построенных по идеалу. У нас идеальный город-завод. Не город при заводе, как Магнитогорск, а единый градостроительный организм.
Екатеринбург единственный воплощает в себе все индустриальные смыслы человечества, от зарождения индустрии до наших дней. Пруд, плотинка и исторический сквер – завод XVIII века. Классицизм улицы Ленина – время XIX века, время горнозаводской державы, организации индустрии в виде государства. Конструктивизм – идея индустрии XX века, жизнь как производство, жизнь как промышленность. Современный новый хай-тек – идея постиндустриальной цивилизации, которая производит, в первую очередь, софт. По крайней мере, четыре смысла вплетены в ткань нашего города. Это и делает Екатеринбург уникальным. Это бы я и показывал. Залез бы на Высоцкий и показывал.
Фото: Вячеслав Шмалёв
Подпишитесь на нас: