Взгляд со стороны. Православный монастырь глазами неверующего

У любого из нас есть свое мировоззрение и взгляды. Как говорят в народе, «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Но в жизни каждого случаются вещи, которые вынуждают столкнуться с чем-то инородным и до определенного момента незнакомым. TER поговорил с человеком, который на месяц отказался от привычной жизни и ушел в православный монастырь, идеологию и устав которого он никогда не разделял.

Отъезд

Это было время, когда я не перешагнул порог в 18 лет, но уже ждал суда и сидел под подпиской о невыезде.

Время, которое отвел суд, я запивал алкоголем и заполнял бездельем.

Зная, что меня ждет колония, я окончательно на все забил, послав ко всем чертям работу и учебу. В это же время моя мать усиленно проникалась библейскими писаниями, открывая для себя Господа. Идея отправить меня в монастырь принадлежала именно ей. Каждый день мне приходилось выслушивать крутившиеся на повторе псалмы: «съезди-съезди-съезди».

В один из таких дней я сдался и подумал: «Черт с ним! Своим лицом в городе лучше не светить, а чтобы от скуки не натворить чего плохого, отсижусь в монастыре». Буквально за час я собрал минимально необходимое количество вещей и решил, что посмотрю хоть, чем эти «сектанты» живут. Поем их кашу, помну постели.

Знакомство

Сразу по приезде я понял, что попал в совершенно чуждый для меня мир. В первые дни это действовало даже положительно, умиротворяюще. Каждое новое утро встречало меня благодушным спокойствием, и я растворялся в неизвестном измерении. Первый человек, с которыми я познакомился, был духовник монастыря и, соответственно, главарь местных святош – отец Сергий.

От этого седовласого старца исходила колоссальная энергетика, которая моментально брала верх над любым его оппонентом. В отличие от всех остальных постояльцев, только он обладал большим умом и опытом, а потому умел расположить к себе.

В молодости через руки этого человека прошла не одна единица оружия, и он стал свидетелем различных ужасов боевых конфликтов. Некоторые поговаривали, что, помимо прочего, он был судим за тяжкие преступления, а значит, был убийцей. Вообще, он был самой неоднозначной персоной на территории монастыря. О нем ходило множество различных споров, вплоть до просьб прихожан снять его с должности. Однако, на меня при встрече он произвел исключительно положительное впечатление.

Постепенно я познакомился и с другими представителями церковной иерархии: монашками разных уровней, священниками и их помощниками.

Бытие

Меня определили в отведенную для восьми человек келью. Выглядела она мрачно, но по-своему уютно. Это был старый деревянный дом со здоровенной русской печью. Внутри разместились четыре двухъярусных кровати, один небольшой столик, общий шкаф и небольшая икона. Роль местного светила выполняла свечка, слегка развеивающая мрак небольшого пространства.

Принимать пищу я ходил в местную трапезную по расписанию монастыря.

В остальном мой режим был весьма вальяжным: большую часть времени я бездумно шастал по территории, онанировал в закромах монастыря и подглядывал за жизнью, которая протекала в новом для меня мире.

Одно утро стало особенным. Встав немногим раньше обычного, я отправился гулять по ближайшим лесным тропам, пропуская через легкие всю чистоту гулявшего между деревьями воздуха. В какой-то момент я заметил, что каждый шаг приближает меня к чему-то невесомому и завораживающему, а потому ускорился и отправился на поиски привлекающего внимание звука. Покинув лес, я, словно в трансе, вышел к церковному хору. Несмотря на то, что невозможно было разобрать ни единого слова, меня захлестнуло невероятное ощущение. Мощные и красивые мелодии заполняли вибрациями все окружающее пространство, проникая в каждую пору тела.

С тех пор я приходил послушать хор каждый день, это стало чем-то вроде ритуала, оказывающего непередаваемое влияние. В один из таких приходов я по-настоящему разревелся, приникнув головой и телом к полуоткрытой двери монастыря.

Жители

На мое удивление, в монастыре оказалось огромное количество молодежи. Все встреченные мной юноши и девушки ощущали себя счастливо и свободно, но я не мог их понять, примечая в каждом лишь жертву промывки мозгов.

Каждый из молодых людей отказывался от просмотра фильмов и прослушивания музыки, чтения сторонней литературы. Все это признавалось бездуховным и грешным.

Поэтому многие вещи, привычные в нашем мире, стали может и негласным, но все-таки табу. Мне было сложно воспринимать всяческую назидательность, особенно тогда, когда она диктовала суровые условия, заставляющие отказаться от всего, что непричастно к так называемой вере.

На моих глазах не тронутые жизнью 18-летние девственницы постригались в монахини, испытывая при этом прилив блаженного счастья. Смотреть на это было жутко.

Каждый, несмотря на свой юный возраст, был уже окончательно убежденным в вере человеком, с непоколебимым мировоззрением и устоявшимся складом ума. На протяжении всего месяца, который я провел в монастыре, я старался общаться с как можно большим количеством людей, пытаясь в каждом рабе Господа открыть для себя что-то особенное. Некоторых из них мне было интересно понять, с кем-то откровенно хотелось поспорить. Но все они говорили одно и то же, словно я с непреодолимой манией преследовал какого-то конкретного человека. В итоге все это стало напоминать массовое помешательство, и я решил с этим закончить.

Каждый из этих людей поражал меня своим выбором в пользу отчужденного образа жизни. Все они носили нематериальные оковы, которыми сдерживали себя и своих ближних. Аскетичный образ жизни накладывал на них определенные обязательства, вплоть до закрепления их за монастырем.

Житие

Для меня было жутко то, что для всех этих людей, жизнь обрела четкую условность. Молитвы, книги, труд. Страшная идея о том, что жизнь их лишь крепит и испытывает, а все настоящее случится после смерти, когда и наступит настоящее блаженство, была здесь главенствующей.

Я достаточно быстро нашел ответ на то, почему эта идея так легко поселилась в головах людей. Большинство жителей монастыря никогда не покидали его территории, живя за стенами целыми семьями.

Они ни разу не сталкивались с носителями противоположных идей. Все что видели местные – это друг друга, книги и настоятеля, который твердил им о внеземном счастье.

Духовность

Особенно дико для меня выглядело воспитание детей. Им строжайше запрещалось покидать территорию, и если они, например, заплутают на пару часов дольше, то все это могло расцениваться как побег. При мне собирались своеобразные «патрули», которые колесили по местным дорогам и «отлавливали» убегающих детей и подростков, стремящихся к свободе.

После таких выходок для них уже не было удивительно то, что может и кулаком за непослушание прилететь, и ремнем до крови. С одной стороны я воспринимал это как отцовское воспитание, а с другой – как настоящее свинство.

Были и другие виды наказаний. Некоторых людей закрывали в одиночные кпморки, не кормили и держали в строжайшем уединении до тех пор, пока самостоятельно не решали, что человек раскаялся в содеянном проступке.

Такими методами гасились очаги молодого бунта и подросткового сопротивления. Детей ломали, заставляя путем наказаний принять то, что любое поведенческое отклонение - это греховно и больно. Так из них получались смиренные послушники, готовые к восемнадцати годам принять серьезный монашеский постриг.