Мнения

Лирическое отступление. Английский дневник Андрея Мовчана. Часть 8

Известный финансист, инвестор Андрей Мовчан о переезде в Лондон

Лирическое отступление. Английский дневник Андрея Мовчана. Часть 8

Сразу оговорюсь – мне очень повезло: в детстве я жил в малоэтажной советской Москве. Наши дома в Измайлово (угол Нижней Первомайской и 14 Парковой) строили еще пленные немцы, они были красно-коричневого кирпича, трехэтажные, стояли каре, внутри были дворы (по-лондонски – communal gardens). Широкие тротуары от узких улиц отделяли толстые тополя – их каждую осень подрезали так, что получались модернистские скульптуры каркасов, на многочисленных отростках которых весной вырастали шары новых листьев.

Жил в наших домах самый разный народ – мой дед, профессор; соседка баба Шура с детьми и внуками – партработник на пенсии; дядя Ваня с женой бабой Катей – слесарь с нефтезавода; семья Носковых – родители – дипломаты, чаще в Ливане, чем дома, их сын Сашка (в свои 30+ его никто иначе не называл) с женой – пьющий инженер и отец моего приятеля Макса. Но по большей части это всё же были ИТР или рабочие – заводов в округе хватало

Квартиры в домах были воплощением послевоенной роскоши – шаг вперед и от коммуналок коридорной системы и одноэтажных бараков для лимитчиков. Бараки эти, густо заполнявшие недозастроенные пятна в Измайлово, сносили при мне, возводя на их месте величественные в своем уродстве панельные восьмиэтажки – белые парелеллепипеды, где, как говорили, «горячая вода прямо лилась из крана». В наших же квартирах стояли газовые колонки, которые надо было разжигать, если хотелось получить горячую воду; колонки были в ванных, на кухне чтобы мыть посуду приходилось кипятить кастрюлю на плите.

Планировка квартир (по большей части это были двухкомнатные – комнаты 18 и 14 метров, крохотный коридор, раздельный санузел и кухня) максимально учитывала интересы детей: пятиметровая кухня, на которой одновременно есть могли только двое, не позволяла даже подумать о привлечении ребенка к домашнему хозяйству.

Вместо «иди помоги» нам говорили «уйди не крутись под ногами» - и мы были очень послушны; крохотные коридоры, комнаты, служившие и спальней родителей, и детской, и гостиной и часто кабинетом одновременно, оправдывали наше нахождение на улице в течение относительно светлого времени суток.

Они же, правда, были серьезным естественным ограничителем аппетитов: «Купи-и-и-те велосипед!!!» «А куда мы его поставим??? На телевизор?» Ну что тут возразишь?

Понятие «ремонт квартиры» было для меня в детстве чем-то теоретическим, из советских фильмов. Дефицит (а точнее – почти полное отсутствие) сегмента DIY в советской системе распределения для простых смертных еще можно было бы как-то преодолеть за счет смекалки и Марьи Васильны – товароведа, жившей в соседнем подъезде. Но преодолеть интеллигентское презрение к быту («Зачем нам ремонт, Лялечка? Лучше поедем летом на море») Марья Васильна не помогла бы (к ней, кстати, у меня в семье тоже существовало легкое презрение – на фоне крайне дружеского отношения ко всем остальным, будь то искусствовед Борис Израилевич, слесарь Ваня, Люба – парикмахер или даже упомянутая баба Шура с ее партийной выправкой и советами «учить детей ремнем, чтобы знали меру и не высовывались»).

Поэтому в нашей квартире лежал «первичный линолеум» - коричневый, на корде, обламывающийся по швам и протертый ножками столов и стульев – я любил задумчиво ковырять его, пока никто не видел. Поэтому на обоях сохранялись детские рисунки и приходилось их стирать, чтобы нарисовать новые.

Окна в нашей квартире были двустворчатые (первобытный аналог двойного стеклопакета), деревянные, крашеные белыми белилами. Летом через широкие щели и зазоры сквозь них приходил свежий воздух даже в закрытом виде. К зиме окна заклеивались (в СССР забота о гражданах была на первом месте и потому в хозяйственных магазинах продавались рулоны «бумаги для заклейки окон»).

Заклейка была для меня праздником, почти как украшение ёлки к Новому Году – с утра варился клейстер, и потом надо было резать полоски бумаги, намазывать их нежно пахнущим теплым клейстером, прокладывать щели ватой и прилаживать бумагу к раме так, чтобы закрыть и вату и щели.

Оставлялись незаклеенными только форточки – но не для вентиляции (никакая заклейка не прекращала до конца ток воздуха через эти окна), а для того, чтобы вывешивать за окно удачно купленные мясопродукты: на крошечных кухнях не было места холодильнику с большой морозилкой. Весной окна «отдирались» - это было исключительно мое занятие и еще большее веселье.

Дворы наши были всем - агорой, стадионом, сушилкой для белья, банкетным залом. Женщины развешивали во дворе белье или выбивали ковры и половики, оставляя на снегу прямоугольники пятидесяти оттенков серого, и болтали. Бабки сидели в валенках на лавочках и болтали еще больше, делая двор местом всеобщего бесконечного суда – над «Любкой – проституткой (потому что молодая, красивая, ярко красится и поздно приходит домой)», «Борькой – еврейчиком (за то, что не здоровается, не пьет с соседями и непонятно где работает, а ходит всегда в шляпе)», «Марьей Васильной – товароведом (за то, что вся в золоте, с Жигулями, муж то вечно в гараже, а она мужиков водит)».

Мужики (местные, не те, что ходили к Марье Васильне, те были в шляпах и польтах и двор пересекали быстро и бочком) играли во дворе в домино и из-под стола наливали себе в граненые стаканы.

Иногда, после часа-другого игры и пары походов самого младшего из них в «серый магазин» за углом предлагали и нам – пацанам, крутящимся неподалеку у качелей, «глотнуть по-тихому», чтобы «попробовать мужскую житуху»

Наблюдательницы обсуждали каждого, кто проходил мимо – мужчины шли с работы (усталые и/или в подпитии), перебрасываясь с лавочками парой фраз, грустных но беззлобных; женщины – из магазинов, волоча тяжелые сумки, останавливаясь у лавочек размять затекшие руки и послушать последние новости; подростки пробегали за хлебом или «вынести помойку» - эти действия были платой за право потом носиться по двору.

Дети носились до черных сумерек, до протяжных криков «Саня-я-я, домо-о-о-й, быстро-о-о, я сказала-а-а-а», играли в войну или футбол (или в настольный теннис на том же столе для домино, когда мужики еще отсыпались или уже расходились, загнанные по квартирам злобно-безнадежными женами), копали жуков в световых колодцах подвальных окон.

Да, у домов были подвалы – некоторые, как наш, залитые по колено водой (отчего в домах было сыро и холодно даже летом, а зимой приходилось спать в свитере), иногда – сухие, представлявшие из себя легко проходимый лабиринт перегородок, череду комнат без дверей, пересеченных толстыми трубами, наполненных строительным и бытовым мусором.

Кое-где попадались даже старые матрасы – как будто кто-то иногда ночевал там или просто полеживал. Лет до 13 эти матрасы в нашей среде были предметом пугающего шёпота о бандитах, о немцах, которые строили эти дома, сбежали, да так и живут в подвалах, не зная, что их давно отпустили домой – а если кого встретят, убивают огромным кинжалом с криком «Хайль».

К 13 годам рассказы о немцах исчезали, и наступало время игр в войну смешанными командами – войну, целью которой было захватить в плен женский состав команды противника; пленницу полагалось вести на матрас и пытать, выясняя военные планы врага, для чего ее надлежало положить и, держа за руки и за ноги (а то и связав), грозно щекотать. Пленницы были достойны пионеров-героев – истерически хохоча и безнадежно вырываясь, они не выдавали тайн своих однополчан, из-за чего пытки затягивались.

Я переехал из Измайлово в новый дом в Тропарево – дом без двора и подвала, с горячей водой и лифтом, как раз, когда игры в войну стали стремительно терять свой групповой характер и превращаться в борьбу «один на один». Жизнь в Измайлово навсегда осталась синонимом счастья великого ожидания – веселого завтра, новых открытий, незнакомых чувств, взросления – которое тогда казалось чудом (но - таковым не оказалось).

Спустя почти 40 лет после того, как моя нога, по щиколотку в жидкой глине (жидкая глина будет окружать наши новостройки еще лет пять после сдачи) впервые ступила на бледно-желтый паркет новой квартиры на десятом этаже, а глаза удивленно рассмотрели кухню невероятного размера (9 кв м) и отсутствие колонки в ванной, спустя еще три переезда, в течение которых я неизменно значительно увеличивал размеры кухни и комнат, количество удобств и качество ремонтов (возможно то, что я выбрал профессию финансиста, частично связано с полным пренебрежением взрослыми в моем детстве материальной стороной жизни), я очутился в Лондоне – впервые не по делу или как турист, а как будущий житель.

Мы приехали за полгода до переезда «посмотреть места» и начали с района, в котором незадолго до того поселилась моя дочь

Я раньше в нем не бывал – что мне было делать в Мейда Вейл, лежащем к северу от Паддингтона (дороги на Хитроу), к западу от Сент Джонс Вуда – вотчины российских банкиров и топменеджеров, к северо-западу от Марлибона и Мейфэйр (центров богатой жизни) и совсем далеко от Белгравии и Челси (новой родины арабских шейхов и российских чиновников, находящихся в международном розыске)?

Шел дождь – таксист радостно сообщил, что он не любит Лондон, потому что в нем всегда дожди. Я спросил, откуда он – оказалось, что он из Уэльса, где тоже часто дожди, но «совсем другие»

Окна запотели, я сидел в кэбе, который тащился по лондонским пробкам, прикрыв глаза и отдыхая от перелета из Нью Йорка. Медленно у меня возникло странное чувство – как будто в воздухе сгустился из ничего еле слышный легкий звон, и вспомнилось детство, и привиделось, что я еду на заднем сиденье такси - Волги-24 – мы возвращаемся в Измайлово с ВДНХ, и вот сейчас подъедем прямо к подъезду, и я выскочу первым, не смотря на строгий запрет («Андрюша, категорически нельзя выходить из машины первым и оставаться в ней последним – это опасно для жизни!» «А если мы в машине вдвоем?» «Тогда ты выходишь вторым, но держишь взрослого за руку!») и бабки будут ворчать «Профессор то опять на такси, ребенка избалует, от таких потом все проблемы»…

Кэб встал; я открыл дверь – и оказался в Измайлово

Передо мной стояли кирпичные дома, подвальные окна были прикрыты решетками. Широкие тротуары отделяли от узких мостовых толстые стволы деревьев, превращенные в модернистские каркасы. У подъездов виднелись лавочки. За домами угадывались дворы. Мимо пробежал подросток с мусором – на углу обнаружилась помойка, такой же как в детстве бак серо-зеленого цвета, вокруг которого так же были сложены крупногабаритные вещи на выброс. Женщина шла с двумя сумками продуктов не смотря на дождь.

Я вышел – воздух, окруживший меня, был тем, старым, измайловским – воздух свежести времен отсутствия автомобилей у всех, кроме товароведов, воздух, еле слышно пахнущий выпечкой из булочной и помойкой с угла. И странное чувство посетило меня – чувство, что я наконец снова дома.

Я уже понимал в тот момент, что мы останемся здесь – и еще: я парадоксальным образом понимал, что мне придется встретиться и с колонкой для горячей воды, и с рваным линолеумом, и с кухней в 5 метров, и с окнами, через которые гуляет ветер, и с необходимостью спать в свитере. И Лондон меня не обманул.

Но об этом – в следующей главе, вернее – через одну. В процессе написания следующей главы про недвижимость Лондона, я понял, что рассказ будет непонятным и неполным, если не предварить его словарем сленга лондонского риелтора.

Пытаясь снять, а дальше – купить жилье, я вынужден был продираться сквозь совершенно отдельный язык, внешне напоминающий английский, но самостоятельный и иногда кажущийся издевательским – настолько используемые в нем английские слова изменили свое значение.

Так в моей голове образовался «словарь новосела города Лондона», выписку из которого я и предложу вашему вниманию, перед тем, как начну живописать внутренности лондонской недвижимости – иначе вы не то что не поймете сути, но не сможете оценить вкуса (запаха?) благородной английской иронии, который в лондонских жилищах силен как нигде.

Андрей Мовчан,
Facebook

Добавьте Daily Moscow в избранное Яндекс.Новости и Google.News Подписывайтесь на канал в Telegram


Добавьте Daily Moscow в избранное в агрегаторах Яндекс.Новости и Google.News
Подписывайтесь на канал в Telegram