Ольга Аристова. На глазу небосвода.

Здравствуйте, я человек, что танцует песок на площади в полночь, Когда свет течет стены и липнет облепиховым маслом. Прохожие мне в спину говорят: «А он ничего! Только какой-то красный», А у меня просто, знаете, душа кровоточит.

Но потом, знаете, боже, какие потом падают звезды Прямо под ноги и так жалобно дзынькают. Я даже танец для них сочинил отдельный: и порывистый, И чистый совсем, как птенец на ладони.

А ночь-то какая! Весна! Пахнет снегом по черным от грязи дорогам, Холодным ветром на горло без шарфа и сладким, Будто шоколад в кондитерской по улице вверх, любовным азартом. Весна, знаете, время самоубийц и Бога.

Что? Я? Я человек, который на площади ночь по песку танцует. Весь я красный, как звезды, а мне говорят — желтый. Вы, знаете, я тут хочу написать жалобу, пусть ее воспримут серьезно: Мне, кажется, кто-то город не тот подсунул.

***

Там, где солнце морские звезды поймали в щупальца, где кленовые листья пахнут йодом холодным, перечным, где любая вода припадает к большой воде устьями, где что ни скажи — слово будет большое, вечное,

там на серых откосах всё лес бьет прибоем под ноги, полевые цветы все на вкус как один соленые. Эту землю отдай навсегда только лучшим, Господи, и на всех раздели красоту и величие поровну,

чтобы сердце лилось бесконечной любовью к городу — пусть скелет ощетинил, как еж, что на берег выброшен. Здесь любая душа пополам шумом волн распорота, а пролив разделил небо с небом мостом, тонко вышитым,

что на огромном глазу небосвода режет синь нитью бисерной. С него падают ночью огни и на море пенятся. Если город востока все штормы и бури выстоял, не губи его, Господи, сизой воды первенца.

***

Когда идешь по городу, держи карман шире: в него могут упасть кораллы и танцовщицы шимми, а заезжие морячки стряхнут уголек историй, чтобы было тепло, когда бы о них не вспомнил.

Будь я поэтом, писал бы стихи, уходящие в штопор, чтобы ветер их трепал, а морской воздух штопал, потому что город этот – полет от Запада до Китая, где молодой француз у китаянки цветы покупает,

где центральная улица многоголосна и многоязычна: вот солдаты Америки маршируют громко и зычно, вот ребята в сари поют что-то на хинди. Я не написал ни строки, но их лица похитил.

Я не поэт, у меня слова из железной шкуры. Вот держите: дагерротипия и камера обскура, шибер почти рифмуется с шимми, но вовсе не танец, но щелкну затвором, и жизнь под стеклом останется.